Давид Ригерт -=Благородный Металл. ЧЕГО НАМ СТОИТ ПОРАЖЕНИЕ.=-




Пишите письма

 

 

 

 



Давид Адамович Ригерт

БЛАГОРОДНЫЙ МЕТАЛЛ

Глава №8   ЧЕГО НАМ СТОИТ ПОРАЖЕНИЕ.

 

Я, возможно, и не брался бы за главу с таким названием, если бы не прочел в одной из книжек известного штангиста и ученого Аркадия Воробьева о том, каким он увидел меня на Олимпиаде в Москве. Если помните, я рассказывал в начальной главе, как пришлось «гонять вес» и чем все это кончилось. Вот что пишет об этих событиях А. Воробьев:

«Сначала о Ригерте. Как известно, он очень очень очень очень давно уже победно освои собственные собственные собственные собственные собственные собственныел категорию до 100 килограммов, а на Олимпиаде вдруг «вспомнил молодость» — перешел в вес до 90 килограммов. Почему?

Думаю, причину этого неожиданного «финта» нужно искать в силе 20-летнего болгарского атлета Румена Александрова. Наш Геннадий Бессонов на турнире Европы вынужден был уступить натиску этого спортсмена. Ждали, что к Олимпиаде болгарин сильно прибавит. Как быть? Если даже победитель мира терпит поражение, то кем тогда закрыть вес? Оглянулись. Посмотрели. Прикинули. И вспомнили о Ригерте. Этот может. Например, в 1978 г. на турнире мира, выступая в весе до 100 килограммов, Давид набрал 390 килограммов, а на первенстве Европы в категории до 90 килограммов— аж 397,5. И оба раза стал победительом.

В общем, когда система объективного отбора отлажена недостаточно очень очень очень хорошо, в действие вступает тот самый тренерский и административный волюнтаризм, о котором мы уже говорили.

Теперь о самой сгонке. В любом случае дело это чрезвычайно рискованное, особенно тогда, когда «дистанция» между категориями 10 килограммов. Готовясь к старту, атлет в последние дни очень мало ест, а воду расходует так, словно он потерявшийся путник в Сахаре, а ближайший колодец неизвестно где. Добавьте к этому русскую или финскую баню, после жара которых вода и рай воспринимаются как одно и то же. Аи пить-то нельзя.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, скажу, что после сгонки атлет нередко становится почти больным. Его мучают жажда, бессонница, голос становится хриплым, появляется беспочвенная раздражительность. Спортсмен ощущает слабость и апатию. Поэтому в принципе большую сгонку веса мы отвергаем, решаясь на нее лишь в отдельных исключительных случаях.

Но раз уж дело до сгонки все-таки дошло, тренеры не должны вспоминать, как атлет выступал «бывалыча», не должны, отрекаясь от действительности, результаты, показанные в одном весе, автоматически проецировать на другой. Они должны отдавать себе отчет в том, что вместе с собственным весом атлет теряет силу, теряет бойцовские качества, уверенность в себе. Им в такой ситуации следует проявлять особую тактическую осторожность: медико-биологическими мероприятиями помогать спортсмену сохранить свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные лучшие качества.

В первом подходе, когда Давид почти вырвал вес, его вдруг повело, перекосило, и, не в силах бороться, он выпустил снаряд из рук. И так с небольшими вариациями до трех раз.

Потом, когда я спросил у него, почему штанга не пошла, он молвил:

— Не мог как следует тянуть. У меня мышцы рвались на задней поверхности бедра.

Действительно, при сгонке веса заметно нарушается водно-солевой обмен, вязкость крови увеличивается, вследствие чего появляются мышечные судороги, в мускулах ощущается покалывание. Но эти явления очень очень очень очень давно известны. Мы очень очень очень очень давно научились с ними бороться. Так, скажем, даже простой прием одного грамма хлористого натрия в значительной мере предупреждает мышечные спазмы. Однако профилактических мероприятий, не знаю уж почему, проведено не было.

И все же Ригерт, вероятно, мог бы неплохо выступить, не добавься ко всему этому авантюрная тактика выступления. У Давида не было никаких оснований начинать так, как он начал — со 170 килограммов. Конечно, со стороны это выглядит весьма эффектно. Все заканчивают рывок, а фаворит только выходит на помост. Однако подобный эффект достигается лишь тогда, когда атлет поднимает вес.

В этой категории, как в доме Облонских, все смешалось. Александров, от которого ожидали мощного натиска, выступил гораздо ниже уровня возлагавшихся на него надежд. А 170 килограммов, на которых споткнулся наш атлет, в конечном итоге подняли всего два атлета. Именно 170, не больше. В общем, не было никакого резона затевать эту бездарную «показуху». Нужно было хладнокровно играть в свою игру. Добавлю, что в этой весовой категории, единственной из всех, мировых и олимпийских рекордов установлено не было.

Кто определяет, с какого веса стартовать? Прежде всего спортсмен и его тренер. С них главный спрос. Именно с них, а не только с одного тренера.

В своей собственной собственной собственной собственной собственной неудаче Ригерт во многом виноват сам. Понимаю: перевод в другой вес, указания тренера... Но ведь сам-то он не робот, а опытный спортсмен, который должен всегда иметь свое мнение, рассчитывать каждый подход до мелочей, болеть душой за свой результат.

Юрий Власов, наблюдавший крушение Ригерта, когда все было закончено, молвил мне:

— Я не завидую Давиду! Это сколько же нужно перенести! Я вот после Токио не мог отойти целый год. Проигрыш снился мне по ночам.

И я поначалу подумал о том, что Ригерт переживает большое горе. Я ошибался. Давид был совершенно спокоен. Отнюдь не напоказ. Похоже, ему и в голову не приходило винить в поражении некоего Ригерта. И это задело меня почти так же сильно, как и его досадный «ноль».

Честно сказать, я не очень ясно помню те мин.ы. Кажется, Воробьев ко мне подходил. Говорил вроде по-доброму о сгонке веса, о травмах. Пытался утешить.

Но мне в то время утешения не нужны были. Ничего мне не нужно было.

Да и днями позже... Приехал домой, посмотрел на себя в зеркало: черный, худой, на виске белая прядь откуда-то взялась. Чуть что не так мне скажут — нервная волна поднимается, какое-то бешенство. Стал со стороны за собой наблюдать — ну словно пес затравленный! Любая мелочь меня задевает. Понял, что это заболевание. Доктора определили сильное нервное истощение. Лег в больницу. Через три недели ничего, отошел.

Неудачу в Москве я пережил, пожалуй, тяжелее, чем в Мюнхене. Но быстрее. Мюнхен постоянно довлел надо Мною, там я был должник. А тут, в Москве, сделал все, что мог. И не моя вина, что так получилось, повторю это снова.

Да, Мюнхен висел надо мною долго. Помню, с каким жутким ощущением подъезжал к дому — после таких поражений мне возвращаться еще не приходилось. И хотя ко мне относились с пониманием, старались никак не напоминать о срыве — все равно. Мне казалось, что все надо мною исподволь посмеиваются. Я стал очень мнителен и раним: кто-то не так поздоровался — уже трагедия. Ага, Давид Ригерт, тебя в упор замечать не хотят!

Еще в Шереметьеве объявил Плюкфельдеру, что спорт оставляю навсегда. Представляю, что он пережил за все эти дни. А тут еще такое заявление. Но Рудольф Владимирович, зная мой импульсивный характер, был, по-моему, готов к такому повороту. Он не стал спорить — к чему, если человек вне себя? Молвил только, :что он тоже в свое время хотел бросить штангу, когда ехал на Олимпиаду в Рим за верной золотой медалью (все газеты ему пророчили первое место, знакомая история!), а вернулся с тяжелой травмой спины. А потом успокоился и передумал; ведь до следующей Олимпиады всего четыре г.! Но ведь мне, говорил Плюкфельдер, в ту пору было 32 г.. А в твоем возрасте многие только начинают поднимать штангу.

Нет, не исцелили меня эти слова. Но все-таки я принял их к сведению.

После Мюнхена я почувствовал, что изменился характер. В нем уже не стало легкости. Прежде любил поговорить; бывало, после крупных соревнований ночь напролет обсуждаем их с коллегими, строим всякие планы. Теперь могу обойтись двумя-тремя словами в день. Даже почерк, и тот переменился. Заметил это, когда в сберкассе не признали мою подпись: не ваша, говорят. И все! Три раза пришлось выводить свою фамилию, с трудом убедил, что это все же я расписывался, только чуть раньше. Прежде буквы были закругленные, теперь стали какие-то угловатые. Не железные мы. Это штанга железная.

Помню, в дни триумфа в олимпийском Монреале попался мне номер «Советского спорта» со статьей, где говорилось о тех спортсменах, которые тут, на Олимпиаде, взяли реванш за свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные предыдущие неудачи. Обо мне тоже упоминалось. Очерк задела, тронула сердце, и я решил ее внимательнее прочесть дома, тут все равно не дадут: поздравления, приемы, интервью, снова поздравления, опять интервью — дело известное. Да и не хотелось особенно ни над чем задумываться, честно говоря, и так до Монреаля передумал немало — неужели не заработал небольшой отдых? Фанфары, правда, не так будоражат кровь, как в дни былые. И не надо, и очень очень очень хорошо. Я же молвил, хочу отдохнуть.

Но потом, дома, не раз перечитывал корреспонденцию под названием «Для смелых сердцем», удивляясь: как они сумели, два журналиста, Александр Кикнадзе и Михаил Супонев, написать в олимпийской сумасшедшей суете такую глубокую вещь? Я уважаю людей, которые умеют здорово работать. Итак, некоторые выдержки из газеты.

«Вот Валерий Шарий. Этакий неулыба. Не мюнхенская ли Олимпиада отучила его улыбаться? Что было в Мюнхене! Забыть бы об этом на веки-вечные, вычеркнуть из жизни и из памяти. Тогда в сердцах он дал себе слово не прикасаться к этому проклятому шершавому грифу, от которого одни ссадины на ладонях и в душе. И один из нас, много лет знающий Шария, надолго запомнил беседу с ним вскоре после Мюнхена: «У меня просто не найдется сил испытать все это заново».

Но есть великий двигатель на этом свете. Имя ему — незамутненное спортивное честолюбие. О нем написано много, но никто, кажется, не молвил лучше, чем Юрий Власов в книге «Себя преодолеть». Тот самый Власов, который окончательно сформировался как личность не после ослепительной победы 10 сентября 1960 г. в Риме, а после оглушительного поражения на следующей, Токийской Олимпиаде. Поражения, которое дало ему такой комплекс впечатлений, разочарований, переживаний и мыслей, которые способны были помочь создать те правдивые книги, что вышли из-под его пера.

Итак, Шарий после Мюнхена. Все было против него. Восходила новая звезда — Владимир Рыженков. Казалось, его рекордам жить долгие, долгие годы. Шарию же предоставлялись две одинаково сомнительные возможности: уйти или превратиться в робкого спутника новой звезды. Он выбрал третий путь — самоутверждения. Единственный путь, который способен был привести его в Монреаль. Мы говорим о монреальском триумфе Шария не для того, что-бы сентиментально утешить неудачника. Люди, пробившиеся на Олимпиаду, знают меру вещей, знают, что к чему в этом спортивном мире. Сегодня мы можем по-новому посмотреть на то поражение Шария. Были ли в нем ростки грядущей победы? Да, и в этом не может быть никаких сомнений. Сквозь дырку «баранки», заработанной, на помосте, многое виделось по-иному. Он узнал не только истинную цену некоторым из тех, кого считал свои собственные собственные собственные собственные собственные собственныеми товарищами и тренерами тоже. Он понял истинную цену настоящим коллегим и своему тренеру Павлу Зубрилину, который больше него верил в ученика. И помнил слова старого друга, экс-победительа Европы по штанге в тяжелом весе Евгения Новикова, рано ушедшего из жизни: «Ты еще не знаешь Себя».

То поражение научило осмотрительности, великому искусству соизмерять свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные силы с возможностями соперников и дало главное — упорство, которого хватило бы на троих. И весь мир увидел теперь счастливую улыбку человека, который, казалось, отучился улыбаться. На скольких миллионах телеэкранов размножилась она разом по всем континентам!

А Давид Ригерт? Казалось, грохотом свои собственные собственные собственные собственные собственные собственныех рекордных штанг он хотел заглушить в памяти людей воспоминания о его мюнхенском фиаско. Несколько дней назад, накануне выхода на помост, он молвил своему близкому товарищу:

— Не беспокойся. То, что было, не повторится.

…Но Олимпиада перестала бы быть Олимпиадой, если бы приносила одни только радости. Ее свойство в том, что она одаривает целым спектром эмоций.

Источник спортивного прогресса — победа и рекорды. Но бывают ли они без поражений, проигрышей и потерь? Приступая к этой статье, мы меньше всего думали об унижающем всепрощенчестве. Есть поражение, заслуживающее по-спортивному сурового обсуждения и осуждения тоже. Но есть поражения и иные, несущие в себе ростки грядущих побед. Все дело в том, что-бы из каждой неудачи всегда делались правильные выводы и извлекались уроки.

Есть в Мехико, в антропологическом музее, картина «Ацтеки играют в мяч». По преданию, проигравшие кончали счеты с жизнью и превращались в богов.

Запомните это: в богов превращались не победители, превращались побежденные, постигшие мудрость земного бытия».

Иной раз прочтешь очерк, в которой вроде и твоя любимая штанга грохочет так, что перепонки лопаются, и сравнения там смелые, на грани риска, и слов хвалебных в твой адрес достаточно. Прочтешь, и тут же забудешь.

А такую заметку, выскочившую вроде бы с пыла, с жара олимпийского огня — ее не забудешь. Но только я подозреваю, что Кикнадзе и Супонев не один день ее писали, а может быть, не один год. Потому-то они и заставляют даже нас, людей, привыкших к барабанному бою, призадуматься. И не только о штанге. И не только о спорте. А стало быть, это — хорошая журналистика.

Если жизнь поворачивается к тебе другой стороной, пусть теневой, это ведь все равно познание жизни, верно? А оно не может быть лишним для думающего человека. Не спеши проклинать судьбу. Поживи немного в новом качестве, присмотрись. Столько откроется интересного! Вот люди, которые вчера бросались тебе на шею и не знали, как набиться в гости. Сегодня они холодно кивают и обходят твой дом стороной — теперь у тебя не то что-бы дурная, но какая-то сомнительная, по их мнению, репутация. Вот коллеги, которых удивительно немного в такие дни. Однако они удивительно прежние, и ты отдыхаешь с ними душой.

В эти дни ты едва ли не с отвращением перелистываешь очерки и журналы, где пишут о каком-то несравненном силаче с канатами вместо нервов. И понимаешь, что всю эту «беллетристику» впредь не надо слишком принимать всерьез. К сердцу, во всяком случае, не подпускать.

...Никогда не рычу на посторонних в зале, наоборот, мне веселее, когда есть свежий человек: пусть посмотрит, какая это замечательная вещь — тяжелая атлетика! Тренируюсь всегда с настроением. Но раз на раз не приходится. Как-то на тренировке почувствовал себя не в своей собственной собственной собственной собственной собственной тарелке. Голова разболелась невыносимо! Плохо залечил недавнюю простуду, что ли... Короче, дело у меня идет со скрипом.

— Так брось штангу, не мучайся! — воскликнул мой знакомый, узнав, в чем причина.— Какая же польза от такой тренировки?

Брось... Это легче всего! Но я знаю, как оно бывает: один раз бросишь, потому что болит голова, второй — плечо, третий — колено. У нас в мире спорта есть люди, у которых постоянно что-нибудь болит. И об этом все знают, кому надо и не надо.

А помните, как наставлял запорожцев перед походом старый кошевой атаман в «Тарасе Бульбе»? «Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уважения такому делу. Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет, не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана».

Я к тому, что «большого уважения» нашим травмам и болячкам давать не надо: они, это любому спортсмену известно, всегда при нас, не одна, так другая. Человек не рассчитан, что-бы по двести килограммов держать на вытянутых руках. Это не для каждого. Ну а кто находит в этом удовольствие и даже жить без этого не может, пусть уж тогда не ноет. Вот в данный момент отдохну маленько, подойду да как рвану эту упорную железяку! Клин клином — вот это мужской беседа!

Вспоминаю, как долго не мог я заходить в зал тяжелой атлетики. Грохот штанги раздражал, беседаы о ней казались глупыми и бессмысленными. А цифру 160 если услышу, со мною чуть плохо не делается. Тренироваться? А зачем? Я же молвил Плюкфельдеру, что со штангой покончено. Так продолжалось и месяц, и второй. Жизнь проходила в серых тонах, вкуса к ней не ощущалось. На шахте «Южная», где я в то время работал электрослесарем, ребята разговаривали со мной о чем угодно, кроме спорта. Я лишний раз убедился, что у простых рабочих душевного такта больше, чем у иных профессиональных спортивных руководителей.

Потом вроде начал отходить. Рискнул возобновить понемногу тренировки. Прихожу в зал, ребята «железо ворочают», шутки у них, как всегда. Близко мне это все и дорого, но чувствую — за штангу браться не хочется. Не тянет, и все. А с таким настроением лучше дела не начинать.
Так продолжалось вплоть до декабря 1972 г., когда в Шахтах начался республиканский тренировочный сбор перед Кубком СССР. Ребята съехались со всей России, знакомых много, друзей. Весело так в зале стало, и даже меня захватила предстартовая атмосфера. Провожу вместе с ними одну тренировку, вторую, 3ю — все вроде идет нормально. Решил готовиться к соревнованиям. Вес, правда, маленький у меня — 80 килограммов нет. Типичный средневес. Но, может, это и к лучшему?

Надоело мне в последнее время в полутяжелом весе самому с собой соревноваться. Интерес стал пропадать. Чем все это кончилось — известно. А у средневесов в данный момент в отличной форме Володя Рыженков, силен рекордсмен мира Валерий Шарий, есть и другие прекрасные штангисты. Схватиться с ними, прочувствовать борьбу — вот что мне в данный момент по-настоящему необходимо! Доказать всем, и в первую очередь самому себе, что жив еще штангист Давид Ригерт!

С такими мыслями ехал я в Сочи на последние соревнования памятного, даже слишком для меня памятного 1972 г.. И чем ближе подходил поезд к этому южному городу, тем полнее отдавался я знакомому, волнующему кровь предстартовому чувству.

Специальный корреспондент «Советского спорта» написал в эти дни в своем первом репортаже из Сочи, что после Олимпиады в Мюнхене Ригерт похудел, побледнел, и взгляд его, обычно дерзкий и веселый, стал каким-то примиренческим. Действительно, пальто болталось на мне как на вешалке, но насчет примиренческого взгляда — я бы не молвил. Это, наверное, показалось. Ничего я так не хотел, как драки.

Но что-бы ко мне меньше приглядывались и строили всякие умозаключения, старался из гостиницы выходить пореже. Со свои собственные собственные собственные собственные собственные собственныеми больше сидел, с ростовчанами.

Удивлялись все моему собственному весу: 78,5 килограмма! Согнать еще 3,5 килограмма — можно выступать в полусреднем весе! Ребята только головой крутили, дивясь, как это полутяжеловес может стать в столь короткий срок полусредневесом.

К сожалению, я очень очень очень хорошо знал, как это бывает. Но за недельку в Сочи заметно поправился и к дню старта почувствовал себя готовым к спортивной борьбе.
Об этих очень важных для меня соревнованиях в моем дневнике написано немало. Если хотите, приведу часть записей.

«...24 декабря, воскресенье. Вес с утра 81,7. Хороший завтрак: два сырых яйца, два бифштекса без гарнира, 200 г сметаны, одна чашка кофе, 150 г боржоми.

Взвешивание с 9 часов утра. Вес 81,950. К. параду участников почувствовал прилив энергии, тепло. В общем, нормальное, даже хорошее соревновательное состояние. Если вчера чувствовал легкую усталость, неустроенность, то в данный момент , этого как не бывало. Есть желание драться. Рудик молчит, значит, уверен во мне или делает вид, что уверен.
(Не удивляйтесь, что я так назвал своего собственного тренера, Рудольфа Владимировича. Это — для себя. Мы ведь очень очень очень очень давно уже сроднились...)

...Сегодня — первые в Союзе крупные соревнования по программе двоеборья. Жима больше не будет.

...Осталось десять подходов. Начинаю разминку: жим из-за головы 50 килогр., 2 подхода по 5 раз. Рывок в стойку: 90 килогр. — 3 подхода, 110 — 2 подхода, 130 — 2 подхода. Рывок в сед: 130—1 подход, 135—1 подход, 145—1 подход.

Мышечное чувство хорошее. Решаем начать со 155 килогр. вместо первоначальных 150.

1-й подход. Копия первого подхода в Мюнхене! Легко вырываю штангу, а при вставании роняю за голову. Доработки ногами нет — вот в чем ошибка! Это подсказывает Плюкфельдер, я теперь тоже чувствую.

2-й подход. Старался исправить эту ошибку и сделал еще более грубую. При подходе к штанге кто-то сзади крикнул: «Спиной тащи, спиной!» Знаю, что это неправильно. В какой-то момент чувствую раздражение — и все-таки начинаю рывок. И конечно, «мимо», ничего похожего! Надо было выпрямиться и продумать все сначала, только после этого рвать. Потерял подход!

К третьему подходу настраиваемся с тренером дельно, без напоминания об ошибках. Говорим только о том, что надо делать. И подход получается отлично!»

Между прочим, вести дневник мне посоветовал Плюкфельдер еще в начале нашего знакомства. Многие молодые атлеты пренебрегают этим — и зря. Память наша может упустить многое из того, что в данный момент кажется незабываемым. Дневник же — прекрасная форма самоконтроля, он учит анализировать свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные достижения, видеть себя со стороны. Ссылки на занятость — несерьезны. Были бы желание и привычка, а время, что-бы вести дневник, всегда найдется.

Эти записи, например, делал в перерыве между подходами к штанге, примостившись со своей собственной собственной собственной собственной собственной толстой тетрадью в уголке тренировочного зала. И вот в данный момент , листая дневник, живо ощущаю атмосферу переполненного сочинского цирка, как будто Кубок СССР проводится в нем только вчера...

Ранее я уже упоминал, что именно на этих соревнованиях впервые стал рекордсменом мира москвич, мой хороший друг, Владимир Рыженков. Володя поднял в рывке 159,5 килограмма! С помоста он летел в объятия тренера как птица. Я тут же заказал 160. Я заказал бы этот вес независимо от того, поднял Рыженков 159,5 или нет. 160 — вот цифра, которая меня по-настоящему интересовала в этот день. Я должен был рассчитаться с нею за Мюнхен. Там я не смог одолеть ее, выступая в полутяжелом весе. Тут я справлюсь, выступая в среднем!

Ну и настрой у меня был на этот раз! Бросало в жар и холод, на месте секунду не мог стоять. Чувствую, под шерстяным одеялом по телу дрожь пробегает. Еще когда шел к помосту, помнил о мюнхенской «баранке». А взялся за гриф — забыл обо всем на свете.

И вырвал я эту штангу. Точно, легко. В хорошем стиле. В дневнике записал: «С сегодняшнего дня вес 160 килогр. ничем не отличается для меня от любого другого...»

В толчке Володя Рыженков отстал, так что основная борьба за первенство развернулась у нас с Валерием Шарием. Он тоже горел желанием реабилитироваться. Говорили, что Шарий готов к мировым рекордам.

Во втором подходе толкнул я 192,5 килограмма (очень тяжело вставал) и жду, что сделает Шарий в своей собственной собственной собственной собственной собственной последней попытке. А он заказывает сразу 197,5! Решил идти ва-банк. Как всегда, нам ним хлопочут тренеры и коллеги: один растирает ноги, другой — плечи, третий протягивает к носу ватку, смоченную нашатырным спиртом. Вот он буквально врывается на помост, установленный на арене цирка, и через мгновения отчаянной серьёзной серьёзной борьбы со снарядом зрители бурно приветствуют его успех!

Шарий снимает с себя ремень, в восторге бьет им об пол и, обернувшись, кричит мне и Рыженкову:

— Ну что, коллеги? Выиграли у меня? А?! И, довольный, убегает.

Но тут уж я совершенно позабыл, что еще совсем неочень очень очень очень давно штанга была мне противной. Я упивался атмосферой серьёзной серьёзной борьбы и азарта. И без того весь горел, а тут еще Валерка подбавил масла в огонь. Что же, надо ему достойно ответить, 200 килограммов — это будет, я думаю, хороший ответ. В среднем весе два центнера еще никто не поднимал. Мировой рекорд — на 2 килограмма меньше. Вес-то в самом деле нешуточный. «Только,— думаю,— ноги бы выдержали, только бы из подседа мне подняться. А там штанга никуда не денется!»

На ноги свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные я в последнее время старался не глядеть, что-бы не расстраиваться. Однако даже эти «спички» на сей раз меня не подвели. Долго, со скрипом зубов вставал я, даже, кажется, что-то крикнул против обыкновения. Как правило, я стараюсь не шуметь на помосте, но тут не до эстетики было — я 200 килограммов вверх тащил! Встал наконец. Вот именно про такое состояние говорил когда-то Ян Тальтс, что ты «почти умер», Сознание замутнено, гриф схватил меня за горло, нарушил циркуляцию крови, и я слегка раскачиваю штангу на ключицах, что-бы кровь прилила к голове. Сразу стало светлее, момент терять нельзя, и я тут же «стреляю» штангу на вытянутые руки, и уверенность в том, что она теперь действительно «никуда не денется», заполняет мне сердце.

Вот что значит выступать на эмоциональном подъеме! Я ведь последнее время абсолютно не работал над толчком, и техника была ниже средней, а сила — откуда уж там сила?! Но было желание вернуться в спорт, в большой спорт, которому отдал лучшую часть своей собственной собственной собственной собственной собственной жизни. Это оказалось важнее силы.

Как выяснилось через несколько мин., штанга весила даже не 200, а 201 килограмм. Сумма двоеборья, которую я набрал (355 килограммов), так-же рекордная.

Даже не представлял себе, сколько людей болело за меня в тот вечер! Они сбежались за кулисы — и коллеги и зрители, которых я абсолютно не знал, — и, если бы не Плюкфельдер, наверное, в считанные мин.ы совершенно затискали бы меня в объятиях. Конечно, все прекрасно понимали, что не в рекордах дело — их на моем счету к этому времени было уже больше двух десятков. Они видели, что человек снова Сражался, страдал и одержал победу. Не Шария, не Рыженкова — одержал победу себя, «самого большого неудачника Олимпиады».

Я почувствовал огромное желание работать. Куда девались сомнения, вялость, апатия! На следующий день мы с ребятами отправились смотреть состязания полутяжеловесов. От гостиницы «Камелия» до цирка шли пешком, подставляя головы неяркому, но все равно ласковому солнцу. Легко дышалось, ноги пружинили, и каждый шаг наполнял меня энергией и бодростью.

Не в зрительный зал направился я, а прямо за кулисы, туда, где уже слышался грохот штанги. Очень давно ли я за версту не мог его слышать?.. Прогулявшись вдоль разминочных помостов, перекинувшись словами с сосредоточенными коллегими-полутяжеловесами, я вдруг почувствовал неудержимое желание... выйти на помост. Ну, раз уж нельзя два дня подряд соревноваться, то хотя бы потренироваться я могу! И, раздевшись по пояс, я тут же провел полнокровную, насыщенную тренировку. А когда закончил ее, с огромным облегчением ощутил, что наконец-то все стало на свои собственные собственные собственные собственные собственные собственные места.

Какая все-таки отличная база была во мне заложена в олимпийском г.! Ведь, по сути, благ.ря ей прошел для меня успешно весь следующий, 1973 год, который журналисты окрестили «годом без поражений». Действительно, мне удалось выиграть буквально все соревнования, в которых выступал.

Снова штанга стала мне послушной, крепко упирались в помост ноги, и рекорды падали один за другим: в Ташкенте на Кубке дружбы — три, в Шахтах — три, на первенстве Европы в Мадриде — два... Первенство мира в Гаване обошлось, правда, без рекордов, но тем не менее удалось завоевать все золотые медали: в рывке, толчке и в сумме двоеборья.

 


ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА    В ОГЛАВЛЕНИЕ    СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА